8d2b2479

Макаренко Антон Семенович - Максим Горький В Моей Жизни



Антон Семенович Макаренко
МАКСИМ ГОРЬКИЙ В МОЕЙ ЖИЗНИ
В удушливые годы перед японской войной в том захолустье, где прошла моя
молодость, литературные явления замечались с большим опозданием. В
городской библиотеке мы доставали истрепанных, без последних страниц
Тургенева и Засодимского, а если и попадалось нам что-нибудь поновее, то
это обязательно были или граф Салиас, или князь Волконский#1.
И тем ярче и ослепительнее прорезало нашу мглу непривычно простое и
задорное имя: М а к с и м Г о р ь к и й.
В нашу глушь и это имя пришло с опозданием: я прочитал "Песню о
Буревестнике" в 1903 г. Впрочем, я был тогда молод и не склонен был
особенно тщательно разбираться в хронологии. Для нас, рабочей молодежи,
важно было то, что по скучным, безнадежным российским дням вдруг заходил
высокий, лохматый, уверенный новый человек Максим Горький. Мы с трудом
добывали его книги. Еще с большим трудом мы старались понять, почему
"Челкаш" забирает нас за живое. Ведь у нас не было литературных кружков,
ведь даже Горький приходил к нам не в постоянном блеске человеческой
культуры, как привычное наше явление, а только изредка и вдруг огненной
стрелой резал наше серое небо, а после этого становилось еще темнее. Но мы
уже не могли забыть об огненной стреле и мучительно старались понять, что
мы увидели в мгновенном ее сверкании. Одной из таких молний был и
"Челкаш". Трудно сейчас восстановить и описать тогдашнее наше впечатление
от "Челкаша". Но нам уже было ясно, что Максим Горький не просто писатель,
который написал рассказ для нашего развлечения, пусть и больше: для нашего
развития, как тогда любили говорить. Мы чувствовали, что Максим Горький
искренней и горячей рукой лезет в нашу душу и выворачивает ее наизнанку. И
оказывается, что изнанка нашей души вовсе уж не такая плохая. Ибо с
лицевой стороны на нашей душе много накопилось той гадости, которая, как
потом оказалось, была крайне необходима для мирного прозябания Российской
империи.
Разве мы все не были обречены переживать нищенские идеалы Гаврилы,
разве в нашей жизни были какие-нибудь пути, кроме путей приблизительно
Гаврилиных? Как-нибудь, на "крепкий грош" пристроиться на обочине жизни,
равнодушно "завести коровку" и еще более равнодушно вместе с этой коровкой
перебиваться с хлеба на квас... и так всю
жизнь, и деят своим с христианским долготерпением и прочими формами
идиотизма говорить ту же участь. На этой обочине жизни кишмя кипело такими
Гаврилами - их было десятки миллионов.
А самая дорога жизни была предоставлена господам. Они мелькали мимо нас
в каретах и колясках, блистали богатством, красивыми платьями и красивыми
чувствами, но в общем мы редко видели их, большей частью видели только их
лошадей, их кучеров, мелькающие спицы их экипажей да еще пыль, которую они
поднимали. И жизни господ мы не знали, даже жизнь их лакеев и кучеров была
для нас далекой, непонятной, "высшей" жизнью, такой же недоступной, как и
та дорога, на обочинах которой мы копошились.
Мы привыкли к мысли, что обочина для нас неизбежна, что все проблемы
жизни заключаются в том лишнем гроше, который нам удается заработать или
выпросить. В общем, это была мерзкая жизнь, и наибольшей мерзостью в ней
был конечно так называемый кусок хлеба. Это была та жизнь, которую мы
научились по-настоящему ненавидеть только теперь, после Октября, несмотря
даже на то, что "кусок хлеба" в первые годы революции часто бывал
недоступной роскошью. Мы не умели ненавидеть и господ, мелькавших на
дороге



Назад