8d2b2479

Мазуркин Александр - Житие Иса Апокриф



АЛЕКСАНДР МАЗУРКИН
ЖИТИЕ ИСА
АПОКРИФ
ПЕРВОЕ ПРИШЕСТВИЕ
1
«Было».
«Было ли?»
Человек создал собеседника. Им оказался черт, темный, прозрачный. Он шел рядом, закинув хвост на согнутую левую лапу; правой, как и путник, он опирался на посох.
Песок был оранжевожелтым, рассыпчатым и не пыльным — как в цветном сне. Раскаленное плотное небо синело печным изразцом. Только внизу, над черными стрелами кустов, торчащими взорванной железобетонной арматурой, дрожало марево зноя.

Все это было так непохоже на пыльносерый зной обыденности, что казалось нереальным.
«Ну…»
«Ну? — переспросил черт Иса — так звали обожженного, как глиняный горшок, путника. — Что будешь делать? Как твои просветительские намерения? Городто впереди! Не вышибут ли тебя и оттуда?»
Он стоял, опираясь на посох; нестриженые волосы туго текли по иссеченному песком лицу и темнокоричневым, в полосах засохшей грязи, плечам, едва прикрытым обветшавшим плащом, таким же грязным, как и его тело, с которым эти лохмотья, казалось, составляли одно целое.
Мелкая рябь на склонах барханов лежала, как чешуя. Горячие следы, оставшиеся за ним, заполнял ленивый песок.
«Зачем ты здесь, положим, я знаю, — продолжал искушать черт, — и отмывать чужие мозги от копоти тебя никто не уполномочивал».
«Ты опытный демагог. Даже лексикон усвоил».
«Мы одни».
«И планета. И страна. И город».
«О, тебя понесло? Дальше пойдет о долге человека, который… а потому обязан и так далее… А кто тебя вышиб из Рета?»
«Что их осуждать…»
«Я о том же. Они привыкли к палке. Доброта для них — слабость. А ты мог бы устрашить.

И они с восторгом пойдут за тобой. Но — не за человеком. А…»
«Замолчи!»
Солнце было еще высоко. Стояла звенящая тишина. Ис смущенно улыбнулся, хотя вокруг никого не было.

Черты обожженного солнцем лица стали мягче.
«Так недолго до помешательства», — подумал он, покосившись на свою тень, где угол изодранной одежды, переброшенной через левую руку, казался диковинным хвостом.
Барханы сменились холмами. И когда он поднялся на плоскую неосыпающуюся вершину последнего из них, впереди задрожали рыжие и белые стены вожделенного города. За ними, замыкая горизонт, остро синели неровные зубцы гор.
Он шел, налегая на отполированную заскорузлыми руками до блеска суковатую палку, служившую ему посохом. Постукивал по камням объявившейся вдруг пустынной дороги расколотыми дощечками, сцементированными потом и зноем, служившими ему сандалиями. Удерживали эту обувь на длинных жилистых ногах пропитавшиеся потом кожаные тесемки.
Стали попадаться молодые шелковичные деревца. Справа вспухла на камнях звонкая волна молодого потока. Путник сошел с дороги и теперь шагал, отводя от лица ветки, обрывая ягоды с молодых шелковиц.

Из зеленых и красных, жестких и кислых ягоды успели превратиться в черные и сладкие, расплывающиеся в руках.
Потом он сошел к воде, опустил в нее ноги, и веселый вал ударил по каменным пяткам. Сандалии путник аккуратно поставил рядом. Он вымыл руки, лицо и плечи, долго полоскал пропотевшие подмышки.

Но и после омовения лицо его осталось таким же темным, как плечи и руки. Только голубые глаза светились прохладно на этом прокаленном солнцем лице.
Изза ноздреватых от времени стен, сложенных из сырцового кирпича, позвякивая колокольцами, выходила череда равнодушных ко всему на свете верблюдов. Шли они, неторопливо покачиваясь, словно моряки после долгого плавания. Все — одногорбые. Истинные дети пустыни.

У каждого в ноздре кольцо. И каждый за это кольцо короткой шерстяной веревкой, сплете



Назад